В истории Гражданской войны, ставшей для Донбасса особенно жестокой, феномен махновщины стоит особняком. Об истории движения рассказывает Донецкое агентство новостей.
В той кровавой междоусобице ватаги анархистов были не просто одной из воюющих сторон. Это была уникальная и трагическая попытка жителей Северного Приазовья, от Екатеринославщины до донецких степей, построить свою, вольную жизнь посреди всеобщего хаоса. Армия Нестора Махно рождалась здесь, в наших селах и хуторах, из местных хлеборобов, шахтеров и ремесленников. История их борьбы за собственные права и вольности петляла причудливыми зигзагами, переходя от союзов с красными против белых к войне со всеми сразу. Этот рассказ — о том, как и почему анархистское движение возникло на нашей земле, как оно пыталось создать свое государство и почему в конечном счете было обречено.
В вышедшей в 1992 году «Истории Советского государства» отмечается:
«В 1919 году целые районы перешли под контроль восставших крестьян, организованных в отряды, насчитывавшие тысячи, иногда десятки тысяч человек. Они сражались то с красными (в белорусском Полесье, в Поволжье), то с белыми (в тылу Колчака, в Сибири и на Урале). Борьба Махно сначала против белых, потом против красных была выдающимся тому примером как по срокам (она длилась почти три года), размаху (50 тысяч партизан составляли целую армию), разнородности социального состава (среди бойцов армии Махно были крестьяне, железнодорожники, служащие самых разных национальностей, населявших Украину, — евреи, греки, русские, казаки), так и по своей политической анархистской программе».
Почему же именно наш край породил такое уникальное явление?
Если искать точку, откуда пошла махновщина, нужно смотреть в самое сердце приазовских степей — в большое село Гуляй-Поле, что находилось в восточной части Екатеринославской губернии, сегодня это Запорожская область. Несмотря на плодородие окружающих земель, условия жизни здесь всегда были суровыми, а характер местных жителей — независимым и крутым. Сказывалось влияние казачьих традиций и развитие всевозможных промыслов (рыбных, соляных), к которым, начиная с XIX века, добавилось горное дело. Это был мир практичных, не ждущих милостей от государства людей. Когда в 1917 году старая империя рухнула, именно здесь, а не в кабинетах Петрограда, начался настоящий эксперимент по строительству новой жизни.
За свободу, вольный труд, равенство и солидарность
В центре этого урагана оказался человек, чье имя дало название всему движению — Нестор Иванович Махно. Он был плотью от плоти этого края. Родившийся в 1888 году в бедной крестьянской семье, рано оставшийся без отца, он с детства познал тяжелый труд батрака и маляра. Будущий «батько» не был природным казаком, но впитал дух казацкой вольницы. Его путь в революцию начался с экспроприаций и терактов в группе анархо-коммунистов. В 1908 (по другим данным в 1909) году Махно был осужден на смертную казнь за убийство и ограбление чиновника военной управы, однако потом приговор заменили на 20 лет каторги, которую он отбывал в Бутырской тюрьме, где и проникся идеями анархизма.
Тюрьма для Махно стала университетом. Он много читал, в особенности Виссариона Белинского и Михаила Лермонтова, а также изучал русскую историю по курсу Василия Ключевского. Однако наибольшее влияние на будущего «батьку» произвели труды теоретика анархизма Петра Кропоткина, которого он впоследствии называл «уважаемый, дорогой наш старик».
Освобожденный Февральской революцией, Нестор вернулся в родное Гуляй-Поле уже как убежденный борец за безвластное общество. В своих «Воспоминаниях» Махно писал:
«Восемь лет и восемь месяцев моего сидения в тюрьме… ни на йоту не пошатнули меня в вере в правоту анархизма, борющегося против государства как формы организации общественности и как формы власти над этой общественностью. Наоборот, во многом мое сидение в тюрьме помогло укрепить и развить мои убеждения, с которыми и за которые я был схвачен властями и замурован на всю жизнь в тюрьму. С убеждением, что свобода, вольный труд, равенство и солидарность восторжествуют над рабством под игом государства и капитала, я вышел 2 марта 1917 года из ворот Бутырской тюрьмы».
«Советы без коммунистов и комиссаров!»
Но одной воли и харизмы лидера мало. У махновщины была и своя философия, причудливо сплавившая книжные теории и народные мечты. Идеологическим вдохновителем движения был другой уроженец этих мест — Петр Андреевич Аршинов, рабочий-железнодорожник, ставший анархистским теоретиком. Вместе с Махно они проповедовали лозунг, понятный каждому крестьянину и рабочему: «Советы без коммунистов и комиссаров!» Это означало: власть — самим трудящимся, через свободно избранные советы, без диктата какой-либо партии. Махновцы стремились к «третьей революции» — против самого института государства, которое они считали главным угнетателем.
Вернувшись в Гуляй-Поле, Махно стал председателем земства и одновременно объявил себя комиссаром всего района. Популярности ему добавило решение — еще до прихода к власти большевиков — национализировать землю и раздать ее крестьянам. В декабре 1917 года Махно, делегат от Гуляй-Поля, прибыл на губернский съезд Советов в Екатеринославе. Здесь его избрали в судебно-следственную комиссию местного ревкома.
Но эта работа обернулась для него испытанием принципов. Комиссия разбирала дела арестованных революционеров — меньшевиков и эсеров. Для Махно, анархиста, необходимость судить и выносить приговоры инакомыслящим социалистам была неприемлема. Он увидел в этом не защиту революции, а создание новой карательной машины.
Радикальный протест Махно дошел до предложения взорвать городскую тюрьму, чтобы освободить узников. Выборы в Учредительное собрание он тогда же назвал «карточной игрой», а после разрыва с ревкомом, когда в город вошли войска Центральной рады Украины, организовал съезд Советов своего района, принявший резолюцию «смерти Центральной раде».
В январе 1918 года Махно возглавил новый районный ревком, куда вошли анархисты и левые эсеры. Однако ситуация резко изменилась в конце февраля, когда на Украину по Брестскому миру вошли австро-германские войска. К апрелю родная для Махно Екатеринославщина оказалась под оккупацией.
Именно тогда «батька» и отправился в Москву. Его целью было найти союзников и поддержку у большевиков. В столице Нестор встретился с Кропоткиным, Аршиновым, а также с вершителями судеб новой России — Лениным, Свердловым и Троцким. Вскоре после беседы с Лениным Махно отправил в Гуляй-Поле письмо, где изложил единомышленника свою позицию:
«Общими усилиями займемся разрушением рабского строя, чтобы вступить самим и ввести других наших братьев на путь нового строя. Организуем его на началах свободной общественности, содержание которой позволит всему не эксплуатирующему чужого труда населению свободно и независимо от государства и его чиновников, хотя бы и красных, строить всю свою социально-общественную жизнь совершенно самостоятельно у себя на местах, в своей среде…»
Народ против оккупантов
Участие в московской конференции анархистов убедило Махно: настоящая борьба грядет не в советизированной России, а на оккупированной Украине. В конце месяца, получив от большевиков подложный паспорт на имя «Ивана Шепеля», Махно отправился на родину. В июле 1918 года он примкнул к одному из многочисленных партизанских отрядов. После первой же успешной операции против немцев крестьяне-повстанцы избрали Махно своим командиром. Оружие и снаряжение добывалось в налетах на банки, помещичьи усадьбы и гарнизоны оккупантов. К осени 1918 года вокруг фигуры бесстрашного и убежденного «батьки» объединились уже несколько крупных отрядов, а его слава и авторитет стали главной силой повстанческого движения во всем регионе.
Однако оно не было бы столь мощным, если бы опиралось только на одного человека. Костяк движения составляли яркие, отчаянные командиры, настоящая «народная гвардия» Приазовья: выходец из крестьян и бывший железнодорожник Виктор Белаш, сын батрака Семен Каретник, потомок казаков Феодосий Щусь и, наконец, чернорабочий из Юзовки (Донецка), легендарный Лева Задов (Зиньковский) — фигура противоречивая, бывший уголовник, начальник контрразведки Махно, сочетавший личную преданность атаману с предельной безжалостностью к врагу.
Именно эти люди, а не пришлые комиссары, вели за собой местных жителей. Екатеринославщина и Донбасс, с их многочисленными степными хуторами и шахтерскими поселками, были для махновцев не просто зоной военных операций, но родной стихией. Здесь они знали каждую тропу, здесь их роднила с населением общая речь, обычаи и понимание жизни. Отсюда, из приазовских степей, махновщина черпала свою силу (и свою фатальную ограниченность), готовясь к тому, чтобы выплеснуться в историю в форме уникальной армии, о которой пойдет речь в следующей части этого повествования.
